Правдой будет сказать

Содержание

ПОСТРИГ

 

 Господи, благослови!

Прошло ровно два года с того момента, как я дал священные иноческие обеты. Два года. Много это или мало? Вопрос сложный. Хочется ответить - мало, ибо за этот срок я ничему не научился, ничего не приобрел. Иногда даже кажется, что два года назад, еще до вступления в число братии, я был чище, возвышенней. Дай Бог, чтобы это только казалось, ведь два-то года прошли, и за них надо будет отчитываться. Конечно, тогда передо мной была открыта любая дорога, был выбор, что порождало мечтательность, с одной стороны, а с другой - прилежную молитву, ибо я чувствовал, что шаг, который предстоит сделать, определит всю мою будущую жизнь.

Я чувствовал, что без помощи Божией не смогу верно сделать выбор, а потому я молился. Господь помог мне в те дни, и я с легкостью, да, именно с легкостью, встал на путь инока, путь одиночества. Но христианин не один, он всегда с Богом, а от этого сознания всегда на сердце светло и чисто.

Прошло два года. За это время моя крестница научилась ходить, бегать и даже говорить. Сознательно ли, но она уже осеняет себя крестным знамением и радуется, ощущая благодать молитвы и пастырского благословения. Это она, кроха, а что же я? Господи, прости и помилуй. Я остался на точке замерзания. Но человеку свойственно оправдывать себя, оправдываюсь и я. Вот кончу учиться, сдам все экзамены и начну духовное делание, как сказал духовник: "Благо, что есть чем себя оправдать". Конечно, он пошутил, но сколько же раз можно падать?

Мой постриг был необычным. Обычно в Лавре постригают постом. Это время особой сосредоточенности, молитвы, подвигов. Молодые послушники ревностно несут послушания, ежедневно ходят на монастырскую службу, встают рано. Лица у всех бледноватые, но дух бодр, чувствуется особый духовный подъем.

Подвизался и я. Одно из самых трудных послушаний - пономарство. Послушники пономарят за ранней литургией, чтобы к десяти часам быть свободными для уроков. В день пономарства встаешь раньше всех, в половине пятого или еще раньше. Особенно рано по субботам, когда много причастников и служба начинается в пять утра. Надо взять просфоры, вино, открыть храм, зажечь лампады, свет, впустить молящихся. Все делаешь механически, как часы, расторопно, четко. Так проходит вся служба. Мне нравилось пономарство: ежедневно за святой литургией. Хоть и тяжело было иногда, но отрадно. Были и другие послушания.

За тот Великий пост постригли несколько послушников. Но вот пост кончился, настала Пасха. Я уехал в Москву на свое иподиаконское послушание. То, что меня не постригли во время этого поста, волновало мало, даже совсем не волновало. Я знал, что у меня есть ответственное послушание - иподиаконство, и отдавался этому делу весь, что делаю и до сего дня. Но тут события сложились так: только мы отпраздновали Пасху, как отец Филарет, брат нашей обители и иподиакон, как и я, собрался переезжать в Одессу, на родину. На одной из служб подзывает меня Святейший Патриарх и спрашивает: "Ты готов к постригу?" "Готов", - отвечаю не задумываясь, да и что думать, если живу уже полгода в монастыре, и неужели можно думать о чем-нибудь ином, как не о постриге. От иной мысли мне было бы не по себе. Поэтому я почти машинально ответил: "Готов". "Ну, так мы тебя пострижем на этой неделе, - был ответ Святейшего. - После службы зайди, я пошлю письмо наместнику".

Позже я узнал, что вместе с распоряжением о моем постриге, в письме Святейший указал и мое настоящее имя - Сергий. Думал ли я, что сподоблюсь носить имя основателя и игумена нашего монастыря Преподобного Сергия? Не думал и не мечтал. Не по моим грехам такая милость.

На дворе теплое весеннее солнышко. 9 мая. Гремит на улице музыка, так что слышно на территории монастыря. Народ празднует день Победы, толпы ходят по Лавре, рассматривают монахов, как зверей в зоопарке. В этот день мне сказали, что завтра постригут. Конечно, весть эта была для меня радостью, и я хотел, чтобы радость эту разделили и мои близкие. Товарищ по Академии послал домой телеграмму, по которой на постриг приехал папа и брат Коля.

Время для меня настало хлопотное. Надо было все приготовить. Обычно на постриг шьют все новое, но здесь время не позволяло. Благо, что ряса, подрясник и клобук у меня были почти новые, мантию подобрали в мастерской из запасов, а вот тапочки, сорок шестой размер, не нашли. Пришлось почистить свои домашние и принести ризничему. За один день срочно сшили постригальную рубашку, сделали свечку, а крест еще во время поста мне подарил отец Иоасаф из Переделкино. Накануне я исповедался у духовника, а поздно вечером сходил в душ.

Постриг совершался, как обычно, после вечернего богослужения. На улице было тепло, да и на душе тоже. В Троицкий собор собрались монахи. Всем в руки даются возжженные свечи. Я спустился в Никоновский придел и облачился в постригальную рубашку. Помню, что состояние у меня было возвышенное, я готовился к чему-то неведомому. В этот момент произошел эпизод, который особенно врезался мне в память. В Никоновский придел вошел архимандрит Николай (он был ответственным за Троицкий собор), посмотрел на меня своим старческим взором и ласково спросил:

"Ну, что, готов?". "Готов", - ответил я. "А то за тобой уже идут";

Эти слова произвели на меня удивительное впечатление. Мне показалось, что за мной "уже идут" не братия Лавры, а как бы Небесные силы, и не облечь меня в иноческий сан, а позвать на суд к Небесному Царю. То, что я ощутил, точно передать невозможно, но это было сладостное мгновение. Помню, как я в себе молился, чтобы Господь в оный день дал мне знать, что дни мои сочтены и что за мной "уже идут"...

В тот момент я услышал возглас отца-наместника и необычное для постригального чина троекратное "Христос Воскресе!" Мне приятно вспомнить, что хором монахов руководил мой товарищ по иподиаконству отец Филарет, а наместнику сослужил за диакона отец Аристарх, тоже иподиакон тогда, а сегодня архимандрит Лавры и ризничий, - прекрасные люди, знающие свое дело и несшие послушание не за страх, а за совесть.

Я осенил себя крестным знамением и пополз к алтарю между двух рядов монахов, закрывающих меня своими мантиями. Братский хор умиленно пел "Объятия Отча". Постригали меня одного, что тоже было не совсем обычно, а потому один я полз, один давал обеты. Во время остановок надо было "распинаться" - ничком распластываться на ковре с раскинутыми руками. Ползти же приходилось на одних руках, потому что из-за длинной постригальной рубашки ногами помочь было невозможно.

Уткнулся я лицом в ковер, пытаюсь молиться, но это нелегко. Мысли роем кружатся в голове. От ковра пахнет сыростью и мышами. Смиряйся, новоначальный! Но что это? Пахнуло французскими духами. Вот, думаю, искушение. Потом догадался: проползал я в тот момент мимо наместника Псково-Печерского монастыря, который на пасхальные дни приехал в Лавру погостить. Вот лежу уже у ног нашего наместника. Властная рука его берет меня за ворот и, буквально как котенка, приподымает. Я встаю на ноги. Братия поправляет волосы, рубашку.

Постриг у нас в Лавре проходит чинно, даже торжественно. Поют четко и слаженно. Я настолько отрешился своей внутренней воли, что когда нарекали имя, мне было абсолютно безразлично. Я даже не испытал особой радости, когда впервые услышал: "Брат наш Сергий..." Помню, только подумал: "За что мне такая милость? Это имя надо еще оправдать". Конечно, нареки меня тогда Акакием, или каким подобным именем, то это был бы повод к большему смирению, а смирение для монаха, как вода для рыбы. А здесь вдруг - Сергий. Хотя я и смирял себя, но тогда почувствовал с сожалением, что гордыня моя совсем от меня недалеко. Господи, помоги мне искоренить этот порок!

После пострига было уставное поздравление братии и тут я почувствовал, что сильно устал. Сказалось нервное напряжение. Все разошлись, а я остался в Никоновском приделе. На первую ночь со мной оставили молодого монаха, но, честно скажу, это было лишним. Духовник назначил мне правило и, если была у меня какая нужда теперь, то это остаться одному, молиться и думать о своем новом состоянии. Прочитав правило, я дал понять брату, что я его не держу и что он может спокойно отдыхать в любом углу собора. Сам же читал псалтирь, молился про себя и, сидя, дремал... Очнулся, когда услышал, что открывают наружную дверь. С улицы пришел чистый воздух, и пахнуло весной.

Проводя следующие две ночи в трапезном храме, я старался как можно больше созерцать весеннюю красоту пробуждающейся природы. Это дивное чудо! Воздух прохладный и легкий. Молодые зеленые листочки вносят в жизнь радость и счастье, а когда с первыми лучами солнца начинают щебетать птички, то приходишь в неописуемый восторг. Дивны дела Твои, Господи!

Все три дня новопостриженный неуклонно выстаивает все службы и первый среди мирян приобщается Святых Христовых Тайн. Это великая милость Божия, что в наше время мы имеем возможность осуществлять подобные сердечные порывы. Господи, дай всем молодым монахам духовную крепость и да пронесут они свои обеты достойно ангельского образа.

Господи, милостив буди мне грешному.

9.05. 1979. И.С.

Так я думал, так чувствовал и так молился в конце семидесятых годов.

Господь слышит все наши молитвы, даже те, которые мы совершаем по привычке, механически. Но в таком случае напрасно человек ждет исполнения просимого, если даже сам, иногда увлекаясь посторонними мыслями, перестает контролировать свою сердечную молитву.

Позже, участвуя в долгих монастырских службах, я неоднократно ловил себя на мысли, что все более становлюсь зависимым от внешних обстоятельств монастырской жизни, что редко приходится чувствовать теплоту сердечной молитвы. Это не значит, что вера постепенно во мне ослабевала, но это подтверждает однажды прочитанное в толковании Евангелия у архимандрита Михаила Грибановского, а именно: религиозная вера имеет в человеке пульсирующий характер. Иными словами, в духовной жизни человека бывают моменты вспышки веры, когда она захватывает все существо молящегося, часто находящегося в тот момент в сложной ситуации. И в эти моменты человек по-особому чувствует близость Бога, его заботливую руку, которая вовсе не обязательно всегда поддерживает и утешает, а иногда и карает и показывает всю опасность складывающейся ситуации.

Это чувство близости Творца, по мысли архимандрита Михаила, человек обязан запомнить на долгие годы, потому что может настать время и, как правило, это испытывают все верующие люди, когда сердце остынет и вокруг ничто уже не будет напоминать о промыслительной деснице Божией. Эти моменты жизни безблагодатны и возникают от нашего нерадения о правде Божией. И эти моменты жизни очень опасны.

Горе тому человеку, который не сохранил в себе живительной влаги веры, способной в период испытания зноем грехов оросить всеянное при крещении семя Царства Божия. Поэтому своими записями я как раз стараюсь высветить в жизни самые благодатные моменты, чтобы они отложились в благодарной памяти, что помогает мне в моменты сомнений и испытаний.

 

Содержание

 


Copyright © 1999 - 2017 г. Священник Антоний Коваленко