Под кровом Всевышнего

Часть IV

Снова в столице


Содержание

Операция

 

  Операцию мне назначили на Пасхальной неделе. Настроение у меня было радостное, праздничное. Никакие обстоятельства жизни не могут заглушить в душе свет Христова Воскресения! Мысль о смерти не приходила мне больше в голову, видно, родные во Христе вымолили у Бога мне жизнь, и я это чувствовала.

- Зачем везти меня в операционную? Я и сама дойду, - сказала я.

- Но так уж полагается...

В операционной за столом сидит Иван Петрович. Он, как и все, в зеленом халате, чтобы капли крови не бросались в глаза. Иван Петрович оперся на стол и закрыл лицо руками. Все знают, что он перед операцией минут пять-десять молится. Полная тишина, все должны отдохнуть и сосредоточиться. Меня подвозят под огромный, сияющий светом металлический таз, который слепит глаза. Хочется отвернуться, но подушки нет, ее тут не полагается. Чьи-то руки нежно держат сзади мою голову и нащупывают на шее кровеносные сосуды. Это врач-анестезиолог. Слышу несколько ласковых слов, и сердце мое наполняется любовью к этим хирургам, которые с таким вниманием и сочувствием меня окружают. Их человек семь. Они велят мне протянуть руки направо и налево, так что я лежу, как распятая на кресте. Но я улыбаюсь врачам, благодарю их за заботу о моем здоровье, желаю успеха в их труде. Мне делают укол в руку, и я засыпаю.

Но Иван Петрович рассказывал мне впоследствии, что я долго окончательно не "отключалась", так что хирурги не могли начать операцию. Наверное, я громко молитвы читала, потому что засыпала с обращением к "Заступнице Усердной", Матери Господа Всевышнего. Врачи дивились чему-то, качали головами, разводили руками. Таинственно улыбаясь, Иван Петрович рассказывал: "Каких только мы в Вас лекарств не ввели, но никакие наркотики не могли Вас усыпить. Дозу повышать было больше нельзя, но что оставалось делать? Тогда главврач Александр Вишневский (он же директор института) предложил ввести Вам в кровь небольшую дозу спирта. Нескольких капель было достаточно, чтобы Вы замолкли...". Никто из врачей не знал, что я спирта не выношу.

Разрезали мой живот снизу до самой груди и пришли в ужас: огромная синяя опухоль срослась даже с кишечником, с отростком аппендикса. В другом хирургическом отделении зашили бы живот, сказав: "Поздно". Но А. Вишневский высоко держал звание своего института и сказал:

- Приступим, уберем все лишнее... Родить детей она больше не сможет. Есть хоть у нее дети?

- Есть, - отвечал Иван Петрович, - много!

- Как много? Неужели трое?

- Пятеро.

- Не верится! И когда же успела эта фиброма тут вырасти? Сколько младшему ребенку? А сколько старшим?

- Младшему - девять, совершеннолетних еще нет.

Вишневский резал, несколько человек быстро перевязывали кровеносные сосуды. Вишневский удивлялся: "Как она только ходила? Нет, это только русская женщина может столько терпеть!".

Четыре с половиной часа напряженно работали над моим организмом эти труженики-врачи, привыкшие героически спасать больных людей. Многие из них уже отошли в вечность. "Господи, не лиши их Царства Небесного", - молюсь я за них. Ведь как ловко они подремонтировали меня, скоро тридцать лет как я живу, перекроенная ими!

Лифт не работал, погасло электричество. А меня надо было уже отправлять в реанимацию. Хирурги стояли все потные, красные от напряжения и усталости. Однако они подняли мое омертвелое тело и на руках спустили с носилками по лестнице. Больные и сестры были в ужасе, думали, что покойницу выносят. Я ничего не чувствовала и не помнила. Все, что я пишу - это со слов незабвенного Ивана Петровича. Мои сыновья (теперь священники) за каждым богослужением поминают его как благодетеля нашей семьи. Его заботой и трудами Бог вернул мать моим детям и матушку моему отцу Владимиру.

Когда я к вечеру должна была очнуться, Иван Петрович был рядом. Меня долго будили, тихо, нежно гладя мои щеки. Я все слышала, сознавала, что лежу в послеоперационной палате, что кругом озабоченные сестры и врачи, но я не могла дать им знать, что я жива. Я слышала голос Ивана Петровича, который засовывал мне в нос шланг с кислородом. Наконец я вздохнула, и все кругом тоже облегченно вздохнули: "Жива!".

В те часы, когда я была под наркозом, в далекой Псково-Печерской обители игумен Алипий видел сон, как будто я пришла к нему с детьми и, указывая на них, о чем-то его убедительно просила. Видно, душа моя, на время почти отделившись от тела, приходила к знакомому игумену, требуя молитвенной защиты моей семьи. "Я так и понял, - сказал мне впоследствии при встрече отец Алипий, - что у Вас не все благополучно". Тогда молитвы монашеской братии были приняты Господом, я вернулась к жизни.

 

Содержание

 


Copyright © 1999 - 2017 г. Священник Антоний Коваленко